Елена Троянская (kisochka_yu) wrote,
Елена Троянская
kisochka_yu

Мяумуары среднего возраста (в соавторстве с anubis_amenti)

Этот текст сегодня опубликован в Наизнанке.Тема там была "черная кошка" - в любом виде, хоть переодетая мышкой. Для меня это первый опыт соавторства с юзером anubis_amenti. Такое уже бывало, чтобы я никогда в жизни не видела своих соавторов в реале, но впервые я даже не знаю реального имени своего соавтора.

Спустя неделю, в восемь сорок пять пополудни я проклял село Порхово с окрестностями его. Я проклял болота и комаров его, грязь и собак его. Зудящих мух, токующих лягушек, коров, лениво шлепающих по спинам слепней, и гнусаво мекающих коз. Скрипящие полы, скрипящие двери, ставни и кровлю, отвратительно теплое парное молоко, понос от этого молока, обнесенную бурьяном рассохшуюся будку с пошлой дыркой-сердечком, болотистую воду из колодца, подъем в пять утра и привычку к вытиранию рук о подол. Я пожелал всему этому катиться в тартарары.
Обиженный на весь мир, я забрался в отсыревшую от холода постель, под два гнусно пахнувших клеклых одеяла, и горько себя пожалел. За мутным стеклом шушукались старые березы. Мне было так плохо, что даже хорошо.
А на следующее утро явилась Кошка.
Я готовил завтрак, привычно побеждая газовый баллон: покачать из стороны в сторону, а потом сообщить ему строго определенный угол к горизонту. Так меня наставляли хозяева.
Кошка проследовала через наклонную плоскость сеней и уселась перед холодильником-инвалидом. Задрала голову, изучая ржавое «ЗиС», прищурилась, и перевела взгляд на меня. В сумерках ее глаза отсвечивали тревожным цветом осенних салатовых листьев. Взгляд был равнодушно терпелив, как у учительницы младших классов. Ну ладно, кошка. Не хорек же, и не волк. Посидит и уйдет, кормить ее тут никто не собирается.
Я вывалил яичницу в подвернувшуюся тарелку и двинулся в комнату. Есть под внимательным взглядом почему-то было неуютно. Но Кошка проскользнула вместе со мной, так небрежно и естественно, словно иначе и быть не могло. Теперь она светила салатовым взором из-за экрана ноутбука. Воплощенный упрек, призыв к натужному труду. Я принялся подсчитывать среднюю норму выработки, необходимую для представления докторской к защите по осени. И зачем я приперся в это село? Чего мне в городе не писалось? Как будто в городе у меня меньше одиночества, столь необходимого для бесценного творчества... Ладно, хватит стенать, значит так: пять глав, примерно по восемь параграфов каждая... то есть надо писать в день по параграфу. Да чего там писать, просто скомпоновать статьи и пару разделов из книжки. Успею. За неделю норма выработки из-за перманентного простоя увеличилась, но не злокачественно. Ну еще по дню на введение-заключение, ага. Итого сорок два дня. А остается еще полтора месяца, так что для ровного счета сегодня можно пойти и погулять. Идти гулять не хотелось. Яичницы тоже не хотелось. Не хотелось звуков и ярких пятен природы, нагло заглядывающей в низкие окна. А больше всего не хотелось Кошки.
- Невозможно работать! – объяснил я самому себе. – Пойду за молоком.
Кошка идти со мной отказалась. Просто улеглась на продавленный диван, легонько облизала черную шкуру, пару раз сощурила длинные глаза и уснула. Вытаскивать животное за шкирку и бросать в лопухи я остерегался. Может, она бешеная. Или лишайная. Кошка с презрением фыркнула во сне, перевернулась на спину, потянулась, демонстрируя черный живот, подчеркнутый белыми меховыми стрингами.
Дуся, ежедневно поставлявшая мне якобы полезное парное слабительное, копалась в огороде.
- Тут ко мне кошка прибилась, - начал было я. – Черная...
- Чёрноя? – местные умудрялись вставлять «о» и «ё» даже в слова, в которых этих звуков отродясь не было. – Чёрноя ёсли, так я не знаю... У нас всё полосатои ходют, катькин-то Дональберто полосатой, от него всё полосатои... Ой, чай ты слышол, год-то назад дачники из дому-то Якова кошку привезли, персицкую аль турецкую, не помню уш, дёнёг, говорили, стоит страшнох. А Дональберто ее и тово... – Дуся мелко захихикала. – НарОдила им персицка полосатох.
- Дак, чай покорми ёё, - Дуся наставляла бессмысленного горожанина. – Молока поест, или каши дай. Я вот тебе сейчас свою вчерашну собёру, Пашко-то вчерася пьяный вернулся, спатё заволилсо.
Я вежливо улыбнулся.
Домой я возвращался груженый не только молоком, но и плошкой вчерашней каши с комком желтой сметаны. На месте Кошки я бы ограничился молоком, хоть от него и понос. Миновал Пашку. В припадке вины перед семьей, Паша орудовал электрическим триммером, косил траву у ничейного развалившегося дома. В лопухах гнил остов «Запорожца». Рядом, пошевеливая кувшинным выменем, ожидала накошенного обеда коза Мариелена в розовом собачьем ошейнике.
Кошка по-хозяйски вытянулась поперек дивана. На шум хлопнувшей двери среагировала равнодушно, как хозяйка гостиной, которой лакей принес чаю с бисквитами. Ела деловито, но без жадности. Благодарности не проявила.
- Поела? А теперь пошла вон, – я распахнул дверь в сени. - Иди, иди, мне работать надо. К местным иди. А я не такой. Злой я, и животных не люблю. Вообще никого не люблю.
Кошка вспрыгнула на стол и затаилась за экраном ноутбука. Вот так – хочешь работать – работай. Я деловито пошуршал оттисками, раскрыл какие-то файлы. Невыносимая скука сдавила гортань. В сущности, неплохие ведь результаты... – уговаривал я себя, - стыдиться нечего. Но попытка вызвать интерес к собственной работе проваливалась. Хорошо, - сдался я, - зайдем с другой стороны. Зав.отделом... зав.отделом... – помахивал я воображаемой морковкой. Безрезультатно. Скука, хуже того, апатия разливалась по телу тепловатым киселем. Я даже точно знал, откуда этот кисель на меня льется – из самого темечка, плавно обволакивая, застывая, липко остекленяя. Но под салатовым взглядом не забалуешь. Я открыл новый файл и принялся за работу.
«В этой точке города была куча неба. Очень много неба. Оно занимало две трети взора, куда ни взгляни...» Я недоуменно уставился на произведение рук своих. Но глаза из-за экрана светили с одобрением. Духота, мучившая меня всю неделю в наглухо задраенной избе, исчезла. Запахло черемухой. Швырнуло ветром в лицо лепестковый снег вперемешку с дождем...
...Она была фантастически умной дурой. Ее великодушие бежало впереди ума и трезвого расчета с победным изяществом олимпийского чемпиона, обращая всю ее незаурядную прозорливость в никчемную труху. Как виртуозно и жестко сыграла на этом моя бывшая, - вдруг пришла свежая в своей простоте мысль. Словно знала, что Тома никогда не решится ни на какую подляночку, даже самую мелкую. А я на Тому злился. Вместо достойной борьбы за меня взяла и отошла в сторону. Как всегда болтливо и вдохновенно она несла высокую чушь о том, что это должен быть только мой выбор... а потом сделала свой – села в поезд и уехала навсегда.
Я, как дурак, примчался на вокзал. Перрон пах смолой, беляшами и классической драмой. Паровоз под парами, креозотный морозец и моя героиня на перроне, Анна Каренина с меховой муфтой. При ближайшем рассмотрении муфта обернулась полосатым котенком.
- У нас не случилось общего ребенка, так пусть у нас будет общий котенок, - приподняв невидимую вуаль, заявила моя ненаглядная ломака.
Черт, как же я злился на нее за эти последние минуты. Не знаю, чего я ждал. Что побежит за мной, забыв в поезде чемодан? Что бросится под паровоз? Что сюда же примчится моя жена, и они заспорят вокруг меня, кто из них меня больше любит? Да чего угодно, но только не возни с бессмысленным котенком, появление которого еще и предстояло объяснить жене. Раздражение захлестывало меня, блокируя взрывную боль предстоящей разлуки.
А, так вот как все эти воспоминания связаны с кошкой. Котенок Кузя. Ну да, Тома назвала его Кузей – простенько и для нее нетипично. Я не повез Кузю домой, заехал к другу и подарил котенка его дочке, Лизочке. Все еще злясь. Эта злость не оставляла меня еще долго, ровно столько, чтобы свыкнуться с мыслью, что Тому я потерял навсегда.
Кошка понимающе кивнула.
- Думаешь, Тома сделала это специально? Чтоб я злился, но зато мне не было больно? – с недоверием спросил я. – Да брось, она просто любила мелодраму.
Должной убежденности в моем голосе не было.
Вечером, отужинав сметаной и куском докторской колбасы, Кошка пристроилась в ногах моего дивана. В доме разлилась мирная тишина. Недвинувшаяся с места работа перестала давить на мозг гранитным укором. Словно я исхитрился за сегодняшний день сделать что-то очень полезное.

***

- Похоже, ты поселилась у меня надолго, - сказал я примерно через неделю, сделав перерыв в своих праведных, но не связанных с диссером трудах. Воспоминания продолжали толпиться, складываясь в интригующий паззл. Каждый вечер я читал Кошке вслух все, что успел написать за день. Она слушала внимательно, всегда молча. Кстати, это было действительно странно – я никогда не слышал ее голоса. – Не пора ли дать тебе имя? Думаю, местные обязательно выбрали бы тебе что-то вроде Изабель.
Кошка презрительно чихнула. Видимо, Изабелью ей быть не хотелось.
- А зачем ей имя? Кошка, она и есть кошка, у этой дуры же паспорта нет, – раздался в моей голове голос Саши.
...«Всякая лаконичность чревата категоричностью. Всякая пространность чревата скукой, - заявил Саша, отбрасывая в сторону какую-то статью.
- Это ты о чем? – я далеко не всегда успевал за полетом его ассоциаций.
- Да вот, думаю... Как же все изменилось. Раньше читал чужие статьи, ничего не понимал и думал – какой же я дурак. А теперь читаю, ничего не понимаю и думаю – ну и какой дурак это писал? – выдал тот не очень связное пояснение».
Саша умер через шесть месяцев после гибели его жены в дурацкой автокатастрофе. Рак желудка, сгорел, даже сам не заметил. Все эти полгода он продолжал клясть свою жену за глупость. Как была дура, так от своей дурости и умерла, будь она неладна. Он вообще с ней много говорил, с покойницей. А я как раз развелся, так что Саша не боялся нарушить семейный очаг, заходил часто. Поговорить с женой. Я частью слушал, частью пропускал мимо ушей. Он меня утомлял.
От жены ему осталась кошка – назойливое, грязно-черное создание без имени. Вернее, имя-то у нее, скорей всего, было, но при жизни жены Саша этого имени не запомнил, а потом уже поздно было. Кошка методично блевала по углам однокомнатной квартиры, чем вызывала неизменное возмущение аккуратиста-хозяина.
- Опять эта дура мне спать не давала, - так он порой приветствовал меня на работе. Я никогда доподлинно не знал, кого он имеет в виду в данный момент – свою кошку или свою покойную жену.
- Так избавься ты от нее, - раздраженно советовал я, делая простейший выбор в сомнениях.
- Да надо бы, надоела, сил нет, дура проклятая,- покладисто соглашался Саша. И продолжал жить с кошкой.
За пару месяцев до Сашиной смерти я заехал к нему, проведать. Наткнулся на него, желтого и худого, сидящего перед подъездом. В руках – плошка с вареной рыбой.
- Дура пропала, со вчерашнего вечера нету. Вот, жду, устал на любой шум дверь открывать.
В это время в подвальном оконце раздалась возня и появилась пропащая, еще более пыльная и неопрятная, чем обычно.
- Ах ты же и дура, - воскликнул Саша с облегчением. – Хоть бы скорее сдохла!
Мы поднялись в квартиру, кошку немедленно стошнило свежесъеденой рыбой на диванную подушку.
- Слушай, - Саша явно хотел меня о чем-то попросить. – Ты это, ну, когда все кончится, ну ты понял... Ты кошку возьми себе, а? Чтобы не пропала. Жалко же дуру.
Я принялся бормотать, что все будет хорошо, и он скоро поправится. И нечего тут, понимаешь, разводить трагедии. Саша стоял на своем – кошку возьми, а? Я согласился, неохотно, поперек сердца. Понимая, что нарушить обещание, данное умирающему другу не смогу. Скорей всего не смогу.
Кошка оказалась животным большого гуманизма. Она великодушно исчезла навсегда в день похорон.
- Ты хочешь сказать, что ты – это она и есть? – спросил я Кошку, дочитав. – Да тебя тогда еще и на свете-то не было, не выдумывай.
Кошка пожала плечами и занялась ежевечерними процедурами вылизывания перед отходом ко сну.

***

- Тебе не кажется, что пора сесть на диету? – поинтересовался я недели через три. – Может, тебе необходим моцион? Что ты сидишь вечно, как привязанная? Думаешь, я без тебя ни на что не способен?
Кошка на дусиной сметане и мясных обрезках заметно покруглела, хотя костями и изначально-то не бряцала. Теперь же она напоминала бархатную табуретку на меховых лапах. Нет, бархатный пуф, поправил я сам себя. Мое замечание насчет возможной диеты она проигнорировала действием – продолжала наворачивать все, что дают. Строгим взглядом пресекая малейшие попытки урезать порцию. Единственный моцион, который она признавала, это короткие прогулки, как я догадывался, по естественной кошачьей нужде.
- Эх, неправильная ты женщина, Кошка, - я решил позаигрывать с молчальницей. – Вот, помнится, Тома всегда думала о диетах. Хотя ей это было и ни к чему...
...«Только сумерки женского разума гарантируют существование души» - напечатал я и надежно задумался. Что-то я глубоко копнул. Да еще и вбок.
Впрочем, у Томы в разуме действительно царили сплошные сумерки. Ну а как иначе объяснить, что единственный эмейл, полученный от нее, упал мне в почту ранним утром, когда я торопился в Шерему, провожать Мишку Штайна навсегда в Америку?
«Привет, как там наш Кузя? Очень хочется, чтобы все у него было хорошо. Поцелуй его от меня». Ну а чего еще писать-то, не баре мы, хватит с нас и этого. После пятилетнего-то молчания.
Она что, в зеркале волшебном подсмотрела, что Лизочка Штайн, вошедшая к тому моменту во вкус грозного тинейджерства, заявила своим замотанным отъездом родителям, что без Кузи через океан не полетит? Не полетит, не полетит, и плевать ей на папину профессорскую позицию, сдохните все, я тут останусь. С Кузей.
Полосатый котеночек к тому времени вымахал в матерого бандюгана, против которого местный Дональберто был бы что плотник супротив столяра. Родители опасной в своей безутешности мамзели побросали полусобранные чемоданы и принялись выправлять Кузе необходимые проездные документы. Дело осложнялось еще и полной беспородностью вывозимого достояния. В результате ксива «Кузя Штайн, национальность – кот, породы русский камышовый» обошлась им в круглую сумму, но чего не сделаешь ради дитяти с разбитым сердцем. Еще большую брешь в бюджете отъезжающих пробила специальная клетка с автоматической кормушкой-поилкой.
И вот именно в тот день, когда Кузя Штайн должен был удалиться в университетский городок Урбана-Шамплейн, штат Иллинойс, моя бесценная пропажа решила поинтересоваться, как у него дела.
Не в силах осознать грандиозную невозможность, а главное – вопиющую бессмысленность этой случайности, я таращился на комфортабельную клетку, в которой увозили Кузю Штайна. Мишка истолковал мой долгий взгляд по-своему и очень неожиданно для меня.
- Старик, да не волнуйся ты, – хлопнул он меня по плечу. – Все с твоим Кузей нормально будет. Как приедем, тут же его в ветклинику на учет поставим. У меня пока с деньгами негусто, ну да зарплату же дадут, выкрутимся.
Я попытался переварить оборот «твой Кузя». «Моим» Кузя был полчаса, пока я волок его с вокзала до мишкиной квартиры, чтобы сдать Лизочке. Последующие пять лет Кузя принадлежал семье Штайнов.
- Тебе ведь его Тома подарила, да? – Мишка смотрел в сторону. – Да все хорошо будет. Ладно, бывай старик, как приеду – сразу пришлю свой мейл, нам ведь статью доделать надо.
Подбежали его женщины, поцеловались, поворковали-мурлыкнули на прощанье. И все они сгинули.
С Мишкой я переписывался – по работе и просто так – почти каждую неделю. Ездил к нему несколько раз на пару месяцев в научную шабашку. Он никогда более не упоминал имени Томы. Да я, честно говоря, до случая в аэропорту вообще был уверен, что он и не знает ничего. Каждый год, как подкатывает католическое рождество, Мишка присылает мне скан открытки, адресованной «мистеру Кузе Штайну». В ней ветеринар Кузи желает ему пушистого хвоста, острых зубов и чудесного мурчливого настроения.
- Как ты думаешь, - спросил я Кошку про прочтении. – Зачем он присылает мне эти открытки? Хочешь, покажу? Я их все сохранил!
Кошка с издевательской вежливостью потаращилась в экран, где Санта Клаусы везли в своих санях разноцветные кучи бутафорских косточек и бархатных мышек.

***

Через месяц паззл сложился. Люди, о которых я думал, что они прошли сквозь мою жизнь, как пассажиры через трамвай, уютно устроились в его замысловатых детальках. Тома, Мишка, Саша... да мало ли их. И меня ничуть не смущало, что из паззла исчез я сам. Мое великолепное «я», торчавшее Эйфелевой башней посреди всей моей жизни, растворилось без остатка, а собственная посредственность, о которой я порой стыдливо подозревал, совершенно перестала меня волновать. И вообще, кто сказал, что воспоминания должны быть о том, кто вспоминает? Воспоминания должны быть, по определению, о тех, кого вспоминают!
- Ну, ты довольна? – спросил я Кошку, дочитав. – Знаешь, кто-то из великих сказал, что книга становится интересна многим, если адресована одному человеку. Но он ничего не сказал о том, что будет с книгой, адресованной... нет, даже продиктованной... кошкой! Но нас ведь это не волнует, правда?
Кошка отреагировала вяло.
- А я тебе говорил, что надо меньше есть! – сегодня я не желал принимать никаких оправданий дурного настроения. – Ты посмотри, до чего ты разъелась, а? Ведь уже на стол вскарабкиваешься через стул!
Кошка молчала.
- Ну что, спатиньки пора? Ах ты моя сладкая толстушка! Давай я тебя на диван перенесу! – я попытался подхватить ее под круглый живот. Кошка решительно пресекла это амикошонство, шваркнув когтистой лапой мне по руке. Переваливаясь, подобралась к краю стола, очень осторожно спикировала на стул, а оттуда, минуя пол – прямо на диван.
- Ну вот и умница, - согласился я. – Все-таки физкультура.
Кошка утомленно промолчала.
Я уснул моментально и видел во сне толпу лиц. Я всех их любил когда-то, просто забыл. Или не подозревал, что люблю. А еще в моем сне бродили Кошка и Кузя. Только не тот, американский бандит, гроза почтенного нейборхуда, а теплый полосатый котенок, продрожавший у меня за пазухой все полчаса, пока я вез его к Мишке Штайну.

***

Я проснулся от шепота берез за окном. И по этому самому забытому шепоту понял – Кошки нет. Часы показывали три утра, за окном развалилась непролазная темень, неведомые обитатели которой шебуршились, ухали, присвистывали. Взяв карманный фонарик, я вышел за порог, освещая себе кусок пространства, достаточный лишь для того, чтобы шагнуть.
- Кошка? Кошка? Ты где? – выл я в циклопические заросли бурьяна, болиголова и молодых березок. – Ты что, обиделась? Я тебе еще много расскажу!
Так я бродил до восхода, столкнувшись поутру с Дусей, выгонявшей Ночку на выпас.
- Ты чё такой смурный, а? – испугалась Дуся. – Я ажни шугнулося, крашё в гроб ложут.
- Кошка у меня потерялась, - поделился я сокровенным.
- Давно ль? Три часа всёво? – Дуся рассмеялась. – Да вёрнетсо, чай, погулять пошла, к Дональберто! А не вернётсо, у бабы Шуры, вишь Марианка-то, пятерых принёсла, любого бёри, мало ль их-то!
Я взял банку с молоком и отправился восвояси, поняв, что местные моей трагедии не поймут. Поначалу я бросался в сени на малейший скрип. Потом разыскал в рюкзаке взятую на всякий случай пачку мальборо и скурил ее всю, в ожиданиях, на крыльце. Забытый вкус сигарет с готовностью отозвался сухой полудой по рту.
- Так, да? - бормотал я. – Все выслушала и ушла, да? Бросила, да? Как Тома? Как Мишка? Как Саша? Все бросают, ну да и правильно... кому я нужен, даже кошку не смог сберечь... Ничего не сберег...
Мое вытье складывалось в бессмысленную суеверную мантру. Может, она ушла, потому что я не вспомнил что-то очень важное? Тома, помоги! Ты всегда была готова меня утешить...
- Научи меня жить напоследок, я сам научиться не смог, - Тома откликнулась моментально, словно ждала моей просьбы. Что там было дальше, у ее любимого поэта? Сколько раз она читала мне эти строки, а я просто пережидал ее неуместные поэтические пароксизмы. Что, что там было?
- Мяумуары читаю твои, мемурра, - всплыло в памяти. Потом опять пробел. – Прогуляйся по клавишам, полосатый хвостище таща... ибо лучше всего, что пишу я, твое шшшшшщщщщщ...
Я должен был вспомнить... Тома!
- Больше нет у меня ничего, чтобы страх превозмочь, в час, когда тебя заполночь нет и ощерилась ночь, - сложилось, наконец, недостающее. И я принялся творить неистовую языческую молитву.
Просидел, бормоча, на крыльце до звездного озноба, но усталость взяла свое. Вернулся в комнату, раздраженно скинул на пол клеклые одеяла. Уснул, как был, в одежде.

***

Утро ворвалось в мой сон беспардонным сиянием солнца и щебетом птиц. Я осознал раньше, чем проснулся – ее нет. Пошебуршил в пустой мятой пачке мальборо. Вспомнил, что вчера накурил полную консервную банку бычков на крыльце. Выполз.
На крыльце сидела Кошка и деловито ждала. Банка с бычками была презрительно опрокинута.
- Господи, - забормотал я, не в силах поверить явлению. – Ты вернулась, да? А я не курю, ты не думай, это вчера Пашка заходил, так он же пьянь... Мальборо вот принес, купил в автолавке...
Кошка равнодушно перетерпела мой монолог. Поднялась, потянулась.
- Ну вот разве же так можно, - с интонациями Дуси, рассказывающей мексиканский сериал, продолжал я, - ну разве можно так пропадать? Ведь исхудала-то как вся!
Кошка и вправду исхудала. Живот опал и провисал. Надо же, мелькнуло в сознании, всего полтора суток не кормил, а как с мордочки-то спала!
- Ну пойдем, пойдем со мной, - причитал и причмокивал я, - там и сметанка есть, и колбаска, а сегодня в автолавке печеночку обещали. Будешь печеночку, моя сладкая?
Кошка взглянула на меня, требуя внимания. Я послушно замолчал.
- Со ммммнойуюю! – мяукнула она призывно. Я обомлел. У нее был высокий, смешной, сопранистый голос. – Со мнооойййююю! – повторила Кошка. Видимо, для тех, кто не понял с первого раза.
И она повела меня. Гордо распушив хвост, она вела меня через разбитую дорогу, сквозь бурьянные заросли, туда, где щерился противотанковыми надолбами бывший свинарник, разобранный местными почти до основанья.
- Милая, а может супчику поешь? – жалобно блеял я. – Ну погуляем попозже, ты посмотри, как исхудала. Ну ведь одни глаза! Покушаешь – и немедленно пойдем гулять!
- Со мнооойююю! – настаивала Кошка, ведя меня в самый дальний угол свинарника, единственный, сохранившийся. Там торчал остов дощатого короба, то ли бывшая емкость для кормов, то ли приют усталых поросят.
- Мооой... – гордо сообщила Кошка, остановившись перед деревянным вместилищем. – Моооой...
На дне полусгнившего короба, в останках соломы возился маленький полосатенький котенок. Дохнуло вокзальным креозотом, ветром с лепестками черемухи... у нас будет общий котенок... не бросай ее, пропадет же... ты что, старик, все будет хорошо...
- Так вот оно что? – рассмеялся я. – Ты, значит, решала свои собственные проблемы? А я перед тобой сердце открывал, коварная?
На душе стало празднично, словно увидел в небе вязку воздушных шаров, сбежавших от продавца.
- Ну что ж, пойдемте мамаша, вам надо хорошо питаться, - продолжал я.
Кошка выжидательно молчала.
- И знаешь, мы еще успеем эту дурацкую диссертацию. Шестнадцать дней, по два с половиной параграфа в день – подумаешь, бином Ньютона, - продолжал я. – Мы ж теперь... уххх!
Кошка выжидательно молчала. Я заволновался.
- Да как ты могла такое обо мне подумать? И Кузю твоего заберем! Вот прямо сейчас его и заберем!
Кошка довольно замурлыкала.
Tags: капли датского короля
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 58 comments